Поле.
Идем мы по полю -- дед, я, папа с подвешенной на арафатку поломанной рукой.
А поле такое непростое, американское, можно даже сказать -- широчайшее, желтейшее, а посреди него огромное дерево, одно-единственное, стоит и кишит птицами. Свинцовое небо висит совсем низко над нами, угрожая каждую секунду пролится страшным дождем, поэтому мы идем очень быстро, почти бежим. Провода на опорах трещат и подтрунивают, смотрят на нашу колону из трех человечков с веселостью "сидели бы вы ребятки дома, в самом деле бы сидели бы".

Дед с папой говорят про коррупцию. Я про коррупцию ничего конкретного сказать не могу (разве что absolute power corrupts absolutely, но то такое) да и вообще порядочно отстаю, потому просто иду и размышляю над сном, что приснился мне ночью. Понятно, над снами размышлять - дело неблагодарное и вообще глупое по большей части, но тут такой сон, что прямо приходится. Что типа написала я в школе эссе на тему жизни и творчества Фриденсрайха Хундертвассера, который не Гауди:). Учителя прочитали и говорят, очень серьезно так говорят, с укором "Ну что ты вот это понаписала? Как вообще можно о таком человеке дельном так уныло и скучно и неинтересно вообще написать?"  Отвечаю "Ну мне хоть тройку поставят за сочинение?" Учителя говорят "Тройку то поставят, но где ж твоя совесть?" А я руками развожу "Вот и чудесно! ставьте тройбан и больше мне ничего не нужно, вообще ничего. А про совесть я не знаю, но только ничего я больше писать не стану не только про дельного человека Фриденсрайхахундертвассера, но и вообще даже! потому что я ничего не знаю, ничего вообще, ничего вообще, ничего вообще... и про Лесю Украинку не знаю ничего". Говорю все это с искренним пафосом, чуть ли руками воздух не потрясая, и чувствую, что с каждым словом мне становится все легче и легче и легче.
 

Хорошее это и очень-очень неожиданное состояние, когда вот тыняешся по вечернему городу киеву, смотришь как страшно розовое солнце отражается в ужасной розовой светящейся туче (отчего, само собой, тебе кажется, что в небе горят два как пить дать два ужасно розовых солнца, такой восьмеркой лихой), и с благодарностью понимаешь, что кто-то взял да и выключил, пусть и не навсегда, такой на первый взгляд незаметный, но достаточно напряжный и подозрительный в своей сути маячок "надо догнатся, надо еще". Наверное только в этом неожиданном состоянии и можно пробацать с достаточной ясностью, что этот хитрый маячок вообще присутствует в жизни и очень старается не попалится.
 

Ну вот, значит. Картинка такая иконоподобная, где долина и горы и солнце с системой разноцветных нимбов, а на горах стоит большой ангел светящийся и протягивает к огромным небесным рукам крошечную фигурку человека. Человечек очень загорелый, с невидящими глазами, на лице его написана крайняя степень потерянности – сразу видно, что ни своего счастья он не рубит, ни  несчастья, ни где верх где низ даже. И пока огромный светящийся ангел держит его на ладони над долиной, он пьет томатный сок на лавочке возле 259-ой школы и слушает бредоносный треп своего хорошего друга и товарища Психонавта.

- Я бы хотел, - говорит Психонавт,-  чтобы у меня вместо башки было поле желтых цветов. ну например цветов рапса… они ж  желтые?

-- Желтые. А когда наступит осень твою голову выкосят, а зимой она будет черная пустовать или спать под толстым слоем снега… - говорит Настя,-  подумай хорошо, Психонавт.

- Я уже очень хорошо подумал, крошка. И скажу тебе, что это все большая и страшная брехня, будто цветущее поле может отцвести. Это только кажется, что его выкосили и только кажется, что на него нападал снег. На самом деле оно спокойно себе продолжает цвести, а то что этого люди не видят, так это не его беда, согласись.

- Если это достоверная информация, соглашусь, чего ж.

- Это очень достоверная информация, экстрадостоверная.

- Тогда не могу не согласится, - улыбается Настя и вдруг со смешной грозностью начинает напевать – думай про меня, думай про меня, думай про меня…

Баба протягивает мне только что сорванный пучок лука и говорит:

- Ось, найди газету чи кульок і загорни.

Я пучок беру, но к хате не иду, а плетусь все глубже в огород. Солнце вышло из-за огромных угрожающих туч и светит с опаской, градусов на 19 максимум. Маленькая еще кукуруза поражает своей кислотной зеленостью, из-под огромных листьев выглядывает зародыш гарбуза. Перехожу по кладке канаву, сажусь на аккуратно скошенную и уже успевшую неплохо подсохнуть траву. Едрен твой батон, а раньше ж тут было болото! Очень с виду подозрительное, и более чем безопасное для босых ног.

Вообще, Літки за последние пару лет очень «причесались» - болота высохли, построились один за другим бежевые и лимонные и фисташковые особняки, покрасился в сиреневый цвет магазин, окультурился парк, выросли заборы и бесконечные детские площадки из разноцветного пластика. И от этой «прически» не по себе. И спроси меня, Рац, а что это тебе не по себе? Плохо разве, что люди стали лучше жить? Вроде бы ж не плохо. Но просто то тут то там настигают  немилостивые флэшбеки – а вот тут раньше росла огромная синяя елка, а вот тут стояла старая холодная заброшенная школа, а вот здесь - фабрика, на которой армяне вырезали крышечки для консервации, а там заросший крапивой бассейн в форме печени, а в парке голубая арка с потрепанным серпом и не менее потрепанным молотом. И все это как по мановению волшебной палки бац! и бесследно ликвидировалось.  Не то чтобы оно кому-то сильно нужно было, а просто как-то очень странно однажды стать посреди знакомого хорошо места и вдруг врубить, глядя на новенькие скамеечечки, «Опачки, а где это я? Я здесь никогда не была… Does anybody know  как такое может быть?» Странно, короче, что высоченные бешеные ничем и никем не ограниченные заросли акаций, бузины и репьяха вызывают доверие и покой, а сиреневый отштукатуренный магазин «Мрія» со всеми этими лавочками и кованными заборами повергает чуть ли не в ужас. Літкинштейн блин.

[Придумала вот стиха грустного, когда сметаной поливала клубнику]

Сигналами анализаторов-предателей

заколотили окна все, проем двери.

Цветами и звуками,

словами и мыслями,

экранов капканами

замкнули меня вокруг пустоты.

babushka
Стоим мы сегодня возле кислотно-зеленого магазина  «фора», ехать куда-то собираемся.

А тут откуда не возьмись появляется бабушка. Обычная бабушка – 78 лет, платок, длинный теплый кардиган, тряпичные синие тапочки, классические, с черным кантиком. Появляется и что-то говорить начинает – без поспешности, спокойно, чтоб не сказать доверительно, с улыбкой, но я почему-то ни слова понять не могу. Просто во весь опор пялюсь на бабушкины глаза, которые старость сотворила по-настоящему странными: окрасила их радужные оболочки радиальным градиентом от черного к светло-ореховому и к белому, от чего они стали казаться мячиками, не понятно каким образом вдавленными в склеру.

- Мені треба додому, в Літки, - вот, что говорила  бабушка с чувством.

- Куда?!

- В Літки.

Меня начинает терзать подобие легкой измены. Стоим-то мы недалеко от Ленинградской площади, а по бабушке видно, что она очень ждет простого решения. Ждет, что ей скажут «В Літки? Тю, так это ж прямо вот за этим домом» -- и она пойдет себе, повернет за дом, а там – обана, и в правду! – Літки, двор, буйство зелени и куры.

*
Ощущение, что надо поздравить с Праздником Пресвятой Троицы, потому поздравляю всех.

Раньше на этот большой Праздник (а еще на день победы) вся моя огроменная родня собиралась в с. Літки Броварського р-ну, раскидывала длинную пахучую зелень по хате, палила электрочайники, пила водку (символически, конечно:), шумела, курила традиционные красные прилуки и благостно ела голубцы.  Но потом самые ключевые и веселые родственники один за одним умерли, и оказалось, что традиция съезжается скопом в село на праздники  не просто себе так была, а крепко  держалась за конкретных людей, без которых быстро загнулась.  Тут, конечно, очень тематично бы заметить, что всему рано или поздно приходит конец, но я наверно не буду, потому что не далее, чем сегодня в обед за что-то хорошее поняла «вот! Вот это было из года в год всю мою жизнь и никуда не делось до сих пор, ха!», хотя счас в упор не могу припомнить, о чем же это я так подумала. 
 

А еще во время предпраздничного перебирания барахла в шкафу нашлась тут старая крутейшая ч/б фотка – огромный размытый ствол огромного невнятного дерева. Это ж так смотришь -- и видишь по ту сторону изображения человечка с камерой у глаз, который очень хочет словить свой здоровый восторг от природы на пленку и у которого это вообще ну совсем не получается. Кем бы ни был этот конкретный человек, он похож на Настю, которая по триста раз за лето вылазит на крышу своей дачи и пытается сфотографировать звездное небо на свою пленочную мыльницу олимпус, хорошо видит, что не очень хорошо у нее это получается, но утешает себя, говоря мне «Нет, но все-таки я думаю это возможно, все таки возможно... Не может быть, чтобы не возможно... Надо будет еще раз попробовать».

Сидим мы – я и пачка кетчупа Торчин. Смотрим, как с неба валит белый пух,

а за девятиэтажкой напротив, как за дамбой, собираются огромные синие тучи с позолоченными гребнями.

Все  пошли смотреть португальское кино бесплатное, а мы с другом кетчупом не пошли. Не потому что нам

влом и не потому, что мы такие не компанейские, а просто видели  уже это все и не раз  – и форты буайары,

и фестивали салютов и весну французскую и даже файар-шоу, которое только еще вот на днях будет.

Видели - и минут на 15-20-30 перейнялись* даже, а по второму кругу у нас не получится. Да и не хочется

по второму кругу. Сколько кругов не делай, все не о том.

*я честно думала, чтоб русский аналог «перейняться» найти. Почему-то его нет.

Когда мы пришли к Нине в больницу, солнце какого-то бена спряталось.

Нина сидела на кровати - бешеная вишневая челка  во все стороны, байковый хатний халат,

какие в хатах не носят, а только в больницах. Увидев нас в дверном проеме палаты, она отложила

журнал про Надю Мейхер и прочих звезд:

- Таки найшли! – и улыбнулась.

А потом на полном серьезе спросила, нам что делать вот это нечего как только через весь город кататься

в больницу?  Ее резать собираются, а она никак не может понять, почему вокруг все такие какие-то напряженные.

И  скажи ей «Теть Нина, отсыпьте и мне чуток смелости а?» она ж скажет… да ничего она не скажет,

глаза сделает по пять копеек не меньше, заулыбается типа о чем это ты. Она правда ж не знает,

о чем это я, о какой такой смелости.

А в траллике со мной познакомились мальчики годков по 12. Один – выкапаный Морган Фримен (только белый),

а второй такой же как первый. Пытались закомпостировать деньги, изображали употребление коксу,

а выходя, пожелали мне всего самого и сказали что-то еще на подобии «вива ла куба».

Тут-то мне и стало предельно ясно, что надо уже куда-то ехать или если не ехать то хоть лыжи точить точно надо.

Началось лето

будем кушать котлеты

будем кушать конфеты

и котлеты из конфет

и из пакета.

И на ракете

никуда не полетим

фиг с ним.

Я вот слушаю большых мечтателей, без слов слушаю, потому что на словах там получается,

что большие мечтатели мечтают о больших бассейнах и больших загородных домах с большими газонами.

Все это хорошие вещи, но только блин как-то для больших мечтателей мелковаты, не?

А  с другой стороны - если посмотреть сверху, то сбоку кажется, что снизу ничего не видно.

… ладно, ладно, все найдешь, все возьмешь (с)

С летом,  ребята!

Мы с Настей утром ездили в Лавру, сначала были в Успенском Соборе, а потом просто сидели

на каком-то парапете. Было совсем рано, светило солнце, купола и Днипро полыхали, а быстрые тучи

цеплялись за меч и за щит родины-мать.  Мне кажется родина-мать похожа на монстра, но все, с кем я

делюсь подобными соображениями, говорят «да ну, ты шо, нормально». Очень «нормально» то, что

постоянно перед тобой. Когда-то, в той же Лавре я делала наброски, и ко мне подошли два америкоса –

Луиза и кажется Джек. Похвалили акварель. И говорят:

- Вот тебя наверно это все не сильно впечатляет? – и рукой вокруг показывают.

- Тпр… - говорю, - нормальные вы вообще люди? Впечатляет меня. Святые места, красиво.

- Не, не. Тебя это не впечатляет – у вас такого много… А у нас ничего такого нет! Вообще скучно у нас

и глянуть особо не на что, все одинаковое.

Ну я головой киваю, не скучно у нас что да то да, демонстрирую понимание и сочувствие, спрашиваю:

- Что у вас там за городишко такой, где ничего нет?

- Нью-Йорк, - говорят, - Была ли ты, Олга, в Нью-Йорке?

- Нет, не была.

- А будешь?

- Ну буду,  как пить дать, конечно.

- Так вот мы тебе имейл напишем и адрес. Будешь в наших краях, свисти. Видим мы, что ты хорошая девочка,

и охотно потому покажем тебе наш город.

 - Спасибо, - говорю, - ребята. Спасибо вам большое.

И америкосы уходят. А на их место приходит шумная кучка итальянцев. И долго долго они сокрушаются

над темной моей головой, как можно. Как можно вообще сидеть на парапете в Киево-Печерской Лавре

в столице Украины городе Киеве – и не знать итальянского языка.

Аня принесла показать своих работ – буклетов, открыток, афиш, флаеров, реклам в журнале.

- По временам мне казалось, - говорила она, пока мы рассматривали и передавали друг другу

десяток вариантов рекламы с пудрой, толстой кисточкой и пенелопой круз, - что я просто надуваюсь,

краснею, как рак, и вот-вот лопну, такой позорной мне казалась моя работа…

Она улыбнулась в самом прямом смысле слова «лихо», пожала плечами, опять же лихо.

- А теперь привыкла. Не то, чтобы совсем, но практически да. Как-то сама себя переломала или фиг его

знает… Нет, не фиг его знает, не фиг его знает, а реально себя переломала. Потому что очень мне

сначала хотелось делать все красиво.

- Аня! - вдруг весело сказал Чичи, - Аня, посмотри вокруг! Что ты видишь красивого?

Мы покрутили головами, посмотрели вокруг. Было уже достаточно темно, из недр огромного бигборда (возле

отеля Днипро) на нас, живых людей, светили хищно два красных глаза – глаза терминатора 4, глаза о бабле и зле.