Оксана и Юра смотрели кино Довженка «Земля». Оксанка принесла.

1932 года кино,  ч-б, немое, 68 минут.

Я минут на 10 последних попала.

Там вот как было, в этих 10-ти минутах.

Толпа напряженно-радостных людей неслась куда-то во весь возможный опор, беззвучно и очень много кричала, светила глазами, хлопала своему наглому лидеру и кивала множеством тревожных голов.

Не то, чтобы злая толпа, но что не добрая то точно.

Еще была молодая вдова. Не в толпе, не. В доме. Горько плакала она за своим убитым  мужем.

Еще был священник – он просил кары безбожникам.

И был убийца, очень какой-то жалкий, совсем потерянный, крутился волчком и бегал по полям. За ним вот вот должны были прийти.

Но вдруг раздался мощный летний гром. Счас вот пишу и думаю, как это он раздался – кино разве не немое? Наверно как-то и в немом кине можно гром наловчится делать, потому что гром точно был…. А после грома с неба хлынул дождь стеной, самый красивый дождь на свете.

Забарабанил светящимися в лунном свете (как-то мигом ночь настала) каплями

по листикам деревьев

по яблокам

по клубнике

и по кабачкам

по домам

кап кап кап

и по заборам

побежал ручейками по земле

и даже речушками.

долго долго лил

и сильно.

никого не жалко ничего.

А когда наконец перестал, то оказалось, что ничего не осталось. Все разом пропало.

И в этой внезапной светлой пустоте к вдове вернулся муж – красивый, еще живее и лучше чем был даже, зашел в сени и улыбнулся. Ничего, говорит, не было и ничего больше не будет. Совсем ничего! Не о чем плакать…

Жена ему сразу поверила, плакать перестала, обняла, мудрая женщина и понятливая.

А вот к слову о мужьях и женах.

Точнее  – о женихах и невестах.

А еще точнее – о свадебной фотографии. Мы тут, я и Гамак, подумали, что если не сложится с графдизайном, что конечно может быть, то пойдем в свадебные фотографы. Не то чтобы кто-то из нас был мастак на путние карточки, но камера у Гама пристойная и люди мы неплохие.

Встретились мы как-то вечерком со Святом на Золотых Воротах и потопали в сторону БЖ, чтобы посидеть на холме.
Как я понимаю, на этих бежешных холмах завсегда хорошо и нормально посидеть. Непонятно, правда, почему это так.
За все добрые карточки спасибоsvyatoslove




 

А тема, значит, вот какая. Я и Катя вышли поздно ночью из Лениного двора. У Лени еще осталась полная хата гостей, но у нас уже что-то совсем духу не осталось гулять.  
В общем, вышли мы с Катей, грюкнули калиткой, побрели к дороге, уже совсем сонные.
На небе горела луна огромная настолько, что даже как-то страшно было на нее смотреть, но мы,конечно, все равно поглядывали. Вокруг луны образовался радужный шар, но купы держатся он не хотел и разноцветными дугами света оседал на небольших тучках, осторожно обступивших луну.
Рядом с нами по дороге бесшумно шли наши же тени, мощные, почти как солнечным днем.
- Слушай, Рацик. А ты слышала, что потихоньку гольфстрим останавливается? - спросила Катя уставшим голосом, когда подошло время разойтись в разные стороны.
Катя, кстати, похожа на худющую  13-летнюю девочку, зачем-то надевшую мамины шмотки и украшения.
- Слышала, - отвечаю. потому что я в самом деле слышала не так давно где-то, или читала.
-- Думаешь, правда?
- думаю да.
Потом мы пожелали друг другу спокойной и разошлись.
Иногда, когда идешь ночью в августе домой, становится бесконечно жалко все на свете. світ, тихий світ.
Хотя может это и не жалость, а что-то другое просто очень похожее на жаль, мало ли.
 

Один мудрый  ученец
может быть даже Кант
а вполне может быть, что и не он
(но тоже умный кто-то, видимо)
высказал умнейшую мысль о том, что даже когда человек только прикидывается добрым - это уже хорошо. потому что он может однажды совершенно незаметно для себя чикс! да и стать на самом деле добрым.

А вот откуда я знаю, что эта мысль - умная. Оттуда, что уже год прошел приблизительно с тех пор, как нам на учебе задали сделать журнал о чем угодно. Ну я себе думаю тогда мысль "Сделаю о космосе, хуле нам красивым бабам. космос - это оригинально, во первых. а во вторых, космос -  это ж красиво"  Ну жорнал сделала, сдала и даже получила за него отлично, но про космос продолжаю почему-то читать до сих пор. Притом, что  не вижу большого толку летать в космос, что над головой,  и думаю, что все найденное там, можно найти и здесь, читаю постоянно.
Про САС,
про протуберанцы солнечные,
про космический туризм,
про мишек тедди на орбите,  
про метеориты железные и каменные. Кстати про метеориты -- это вообще чудесная тема. Несколько годков назад, совсем недавно но не помню когда точно, очень приличный в поперечнике метеорит разминулся с Землей всего на шесть часов, а ученцы заметили его впервые только тогда, когда он уже благополучно удалялся. И ничего тут такого, но какие эти ученцы смешные, какие наивные, как цветы просто


 

Поле.
Идем мы по полю -- дед, я, папа с подвешенной на арафатку поломанной рукой.
А поле такое непростое, американское, можно даже сказать -- широчайшее, желтейшее, а посреди него огромное дерево, одно-единственное, стоит и кишит птицами. Свинцовое небо висит совсем низко над нами, угрожая каждую секунду пролится страшным дождем, поэтому мы идем очень быстро, почти бежим. Провода на опорах трещат и подтрунивают, смотрят на нашу колону из трех человечков с веселостью "сидели бы вы ребятки дома, в самом деле бы сидели бы".

Дед с папой говорят про коррупцию. Я про коррупцию ничего конкретного сказать не могу (разве что absolute power corrupts absolutely, но то такое) да и вообще порядочно отстаю, потому просто иду и размышляю над сном, что приснился мне ночью. Понятно, над снами размышлять - дело неблагодарное и вообще глупое по большей части, но тут такой сон, что прямо приходится. Что типа написала я в школе эссе на тему жизни и творчества Фриденсрайха Хундертвассера, который не Гауди:). Учителя прочитали и говорят, очень серьезно так говорят, с укором "Ну что ты вот это понаписала? Как вообще можно о таком человеке дельном так уныло и скучно и неинтересно вообще написать?"  Отвечаю "Ну мне хоть тройку поставят за сочинение?" Учителя говорят "Тройку то поставят, но где ж твоя совесть?" А я руками развожу "Вот и чудесно! ставьте тройбан и больше мне ничего не нужно, вообще ничего. А про совесть я не знаю, но только ничего я больше писать не стану не только про дельного человека Фриденсрайхахундертвассера, но и вообще даже! потому что я ничего не знаю, ничего вообще, ничего вообще, ничего вообще... и про Лесю Украинку не знаю ничего". Говорю все это с искренним пафосом, чуть ли руками воздух не потрясая, и чувствую, что с каждым словом мне становится все легче и легче и легче.
 

Хорошее это и очень-очень неожиданное состояние, когда вот тыняешся по вечернему городу киеву, смотришь как страшно розовое солнце отражается в ужасной розовой светящейся туче (отчего, само собой, тебе кажется, что в небе горят два как пить дать два ужасно розовых солнца, такой восьмеркой лихой), и с благодарностью понимаешь, что кто-то взял да и выключил, пусть и не навсегда, такой на первый взгляд незаметный, но достаточно напряжный и подозрительный в своей сути маячок "надо догнатся, надо еще". Наверное только в этом неожиданном состоянии и можно пробацать с достаточной ясностью, что этот хитрый маячок вообще присутствует в жизни и очень старается не попалится.
 

Ну вот, значит. Картинка такая иконоподобная, где долина и горы и солнце с системой разноцветных нимбов, а на горах стоит большой ангел светящийся и протягивает к огромным небесным рукам крошечную фигурку человека. Человечек очень загорелый, с невидящими глазами, на лице его написана крайняя степень потерянности – сразу видно, что ни своего счастья он не рубит, ни  несчастья, ни где верх где низ даже. И пока огромный светящийся ангел держит его на ладони над долиной, он пьет томатный сок на лавочке возле 259-ой школы и слушает бредоносный треп своего хорошего друга и товарища Психонавта.

- Я бы хотел, - говорит Психонавт,-  чтобы у меня вместо башки было поле желтых цветов. ну например цветов рапса… они ж  желтые?

-- Желтые. А когда наступит осень твою голову выкосят, а зимой она будет черная пустовать или спать под толстым слоем снега… - говорит Настя,-  подумай хорошо, Психонавт.

- Я уже очень хорошо подумал, крошка. И скажу тебе, что это все большая и страшная брехня, будто цветущее поле может отцвести. Это только кажется, что его выкосили и только кажется, что на него нападал снег. На самом деле оно спокойно себе продолжает цвести, а то что этого люди не видят, так это не его беда, согласись.

- Если это достоверная информация, соглашусь, чего ж.

- Это очень достоверная информация, экстрадостоверная.

- Тогда не могу не согласится, - улыбается Настя и вдруг со смешной грозностью начинает напевать – думай про меня, думай про меня, думай про меня…